Братья Карамазовы (Скотопригоньевск), заказ билетов.

Братья Карамазовы (Скотопригоньевск):

Перечитывая и ставя «Братьев Карамазовых», Юрий Любимов берется за оба конца обнаженного провода. Он разрывается от напряжения. Но развертку темы, заданную в романе, держит. Три проекции. Плюс две ориентации по полюсам. Митя —безмерность страсти. Иван — безмерность мысли. Алеша — безмерность смирения.

На полюсах — две женщины. В одной — наглая красота. В другой — бессильная жертвенность. Для этой та - «змея», для той эта —«тварь». Обе прекрасны.

Еще — два выброса — на полюса пошлости. Папаша — откровенный сквернавец (откровение скверны). И - незаконный сын, он же - не-законный брат, он же - выродок, в которого вселяются изгоняемые бесы. Откровение бе-совства.

Беса надо бы красить в черное, мазать углем, дегтем. Любимов красит в белое, в мел.'Табула раза" — чистая душа, нетронутая поверхность. Белая физиономия на черном фоне. Хлопающие глаза, растопыренные уши. Всему верит. Верит Мите, который кричит, что его «все довели», верит Ивану, который говорит, что «все дозволено». Идеологи «в сукнах» (все в черном!) мечут аргументы через голову наивного собрата, ведут «русский спор». Есть ли Бог? Есть ли бессмертие? Возможен ли сейчас (вот сейчас же!) очередной переворот? И еще: кто опаснее — социалисты христианского пошиба или социалисты богохульствующие? И еще: какие могут быть реформы, когда все трясется и хлябает? Какого черта зарплату задерживаете? |«Сначала дайте нам пожрать немного, а уж потом учите честно жить!».

Зонг. Не рвет ли художественную ткань? Смотря какую. Ткань Достоевского — рвет. А сценическую — нет. В «Скотопригоньевске» так и должны петь. Среди рулонов рубероида, ведер, веников, с которых летят брызги. После Брехта зонги — вообще законный прием. А речитативы в классическом духе? Это уже не Брехт, это — Веббер и Хомский, «Христос — суперзвезда». Любимов как один из создателей этого театрального языка имеет на него право больше, чем кто-либо. Тем более что такое теперь делают все. Я видел спектакль Львовского театра имени Леся Курбаса, весь построенный на контрапункте захлебывающихся монологов из Достоевского и божественных итальянских распевов: на фоне такой гармонии «говорение» становится как бы невменяемым.

У Любимова — не гармония, у него именно невменяемость, немыслимость гармонии. Действие выстроено не по логике героев Достоевского, а в ритме срывов этой логики, причем яростные зонги на злобу дня рвут эту логику так же, как рвут ее падающие с неба божественные мелодии.

И знаковые сигналы костюмерии не соединяются в реквизит 70-х годов прошлого века, а перемешивают тогдашнюю костюмерию с нашей. Алеша одет, естественно, в монашье, однако и в цивильное тоже; при чередовании с пиджаком (по-моему, бархатным) монашье воспринимается как обалденно модный прикид. На Иване — очки старомодного обвода, но - дымчатые, каких тогда не делали, а сзади — еще и косичка, окончательно выдергивающая его из эпохи Достоевского в нашу тусовку.

Но дело в том, что ни «эпоха Достоевского», ни «наша тусовка» не являются сверхзадачей Любимова, а именно — смешение и смещение, раздрай эпох. Колпак, который вместе с ночным халатом законно носит герой XIX века, — это и шутовской колпак, и рупор, через который орут на толпу в веке XX. Инвентарный номер, наляпанный на рупоре, довершает пучок ассоциаций: Скотопригоньевск скрещен с эпохой всенародного учета и контроля. В сущности то и другое — вне «эпох». Так же, как ведро с олифой или трясущиеся, хлябающие мостки, — это не «картина жизни», а сшиб гипотез, пропущенных через безумные сердца.

«Картина жизни» — это, кажется, вообще не из любимовского репертуара. Так же, картина «антижизни», то есть сделанный намеками и аллюзиями памфлет на нашу реальность. Хотя именно этого от Любимова всю жизнь ждут почитатели и гонители.Интересно-то другое, понимаете, дру-го-е: как безумная сила толпы сливается с безумной силой власти.Нет намеков! Есть раскрой силы. Сила любви — сила ненависти. И тоска, тоска. И это вечная, серая, черная, пегая, сивая бездна под ногами, с качающимся ведром на веревке.

Сверхзадача Любимова — не «гармония» и вообще не «связь» элементов, а именно невозможность связи, неосуществимость гармонии и немыслимость «картины жизни», ибо любая «картина» изначально абсурдна и раздирается перекрещивающимися силами. Тут и сверхзадача, и точка отсчета, и последняя истина, горькая и невыносимая. Принципиальный, яростный отказ от иллюзий. Крайняя точка. «Полюс».

Лев Аннинский.