Шейлок, заказ билетов.

Шейлок:

героем спектакля «Шейлок» театра “Et cetera” стал режиссер Роберт Стуруа. «Шейлок» — это культурный европейский спектакль, где гармонично сосуществуют и изысканное оформление Георгия Алекси-Месхишвили, и неподражаемые лирические аккорды Гии Канчели, и умная, острая режиссура Роберта Стуруа, который, хотя и ставит с успехом по всему миру, всегда остается грузином, чуть-чуть наивно воспевающим любовь и доброту.Стуруа сильно сократил пьесу и энергично смешал в своей работе разные эпохи, жанры и стили. Зрителю ни минуты не скучно, что немаловажно для пространных шекспировских текстов: в офисе Шейлока экраны телевизоров сообщают последние биржевые новости и вовсю работают компьютеры, знатные жители Венеции ходят в кроссовках и разъезжают на велосипедах, слева в углу, прямо за мониторами, растут странные бирюзовые деревья, откуда выходит босая и прекрасная Порция. Гротескно-карнавальное представление и вовсе становится капустником, когда на сцене появляется неотразимо-эстрадный Игорь Золотовицкий, играющий поочередно двух принцев-женихов.

Режиссер точно подобрал исполнителей: Алена Ивченко в роли Порции, похожая одновременно и на молодую Татьяну Друбич, и на приму театра Руставели, любимую актрису Стуруа красавицу Нино Касрадзе, романтический герой Театра Вахтангова Алексей Завьялов в роли Бассанио, характерные Виктор Вержбицкий и Ольга Белова в роли слуг. Мария Скосырева — Джессика за четыре свои небольшие сцены умудряется сыграть и оторву-школьницу с косичками, и добропорядочную еврейскую дочку, и страстную женщину, готовую за любовника на все. Но главный режиссерский замысел связан, конечно, с двумя знаменитостями: Шейлок — Александр Калягин и Антонио — Александр Филиппенко. Шейлок — Калягин поначалу если и вызывает эмоции, то только отрицательные. Он жаден, зануден, мелочен, неуважителен с людьми — словом, вполне понятно, за что его не любят в Венеции. Дальше — больше: раздраженный бегством дочери, он с безразличием мясника и профессионализмом хирурга готовится вырезать-таки у Антонио фунт мяса за неуплату долга, как было оговорено заранее. Месть, как водится, ничем хорошим не кончается, судебное иезуитство торжествует, и вот уже сам Шейлок становится жертвой: на него набрасывается разъяренная толпа. Здесь Стуруа готовит катарсис: нельзя попирать права человека, даже если он такой противный, как Шейлок. И чем более он несимпатичный, тем более нельзя — мысль суперактуальная, только что подтвержденная Советом Европы, к нашему всеобщему стыду. Еще небанальнее решена роль Антонио. Блистательный Александр Филиппенко, которому только дай развернуться, ходит с лицом-маской и делает вид, что он один знает что-то такое, что неведомо остальным. Он остранен, инфернален и замкнут. Его брезгливое отношение к богачу-еврею сродни отношению к миру, и на смерть он идет столь же безразлично-высокомерно, сколь до того рисковал всем своим состоянием. Похож он скорее на аристократа, чем на венецианского купца. А почему бы и нет, если Венецию Стуруа населяют просто фантастические типы: например, Дож в исполнении Людмилы Дмитриевой — это вылитая Старицкая в исполнении Серафимы Бирман из «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна. Безудержная игра затягивает спектакль, как воронка опытного пловца, и сверхзадача куда-то исчезает. Умом мы понимаем, что Шейлоки тоже люди, но на театре испокон веков эмоция оказывалась сильнее тезиса. Истина же в том, что ни Шекспир, ни Стуруа «пятым пунктом» свою фантазию не ограничили. Поэту Возрождения рыцарственный Антонио, широкая натура и друг всех своих друзей, во сто крат милее крохобора Шейлока, выделывающего дукаты из вдовьих слез. Его еврейство — не более чем эмблема профессии времен нарождающегося капитализма, глубоко чуждого свободному духу Ренессанса. Конфликт «Венецианского купца» — это конфликт двух эпох — уходящего века Елизаветы с его культом любви и свободных искусств и приходящего века Кромвеля, века пуританского и буржуазного. Хотя о дремучем антисемитизме Шекспира вряд ли можно говорить серьезно, поскольку любовь его к Шейлоку как человеку (но не ростовщику) очевидна из центрального монолога героя о евреях.В согласии с жанром оригинала, обозначенным у автора как «комедия», Роберт Стуруа поставил спектакль, который смотрится на одном дыхании и профанами, и знатоками. Отработанные жесты и мизансцены казались результатом сиюминутной импровизации, и атмосфера игры завораживала, как в детстве на «Синей птице». «Офисное» оформление спектакля лишь обостряло впечатление, не шокируя и не создавая натужности, чем иной раз грешат любители «модернизации классики». Калягин-Шейлок создал театральный шедевр, а партнеры по сцене аккомпанировали маэстро в меру своих сил.