Последняя запись Креппа, заказ билетов.

Последняя запись Креппа:

Начиная репетиции «Последней записи Крэппа», Роберт Стуруа сказал: «Я хочу поставить эту пьесу Беккета с Александром Калягиным, потому что это предельно не о нем». История о неудачнике, который на пороге старости пытается пройти по своему магнитофонному дневнику — он вел его всю жизнь, — восстановить свой путь и подвести неутешительные итоги: вот талант, который проиграл, вот женщина, которую потерял и предал, вот мелкие поворотные шаги, которые и привели к безнадежности финала, — конечно, это не история Калягина. Но роль Крэппа, подразумевающая не только крупного актера, но и определенную индивидуальность исполнителя, безусловно, это «роль» Калягина.

Александр Калягин — один из немногих сегодняшних актеров, умеющих и любящих пользоваться гримом, рисовать себе новое лицо и новую душу, изобретать в каждой роли новые эксцентрические детали. Своего Убю актер рисовал щедрыми масляными красками, иногда почти ядовитыми в своем переборе. Крэпп точно создан в жанре графики: полутона, мельчайшая нюансировка деталей. Тихий монотонный голос, чуть-чуть гнусавящий. На ленте он звучит моложе и тверже. Садясь или вставая, этот Крэпп делает небольшую остановку, как бы внутренне собираясь, чтобы не дай Бог не упасть и не споткнуться. Он привычно поправляет облезший на швах пиджак и засаленную тряпку на горле, которая исполняет обязанности кашне. Иногда облизывает губы — они сохнут от длинных речей. Постоянно прислушивается к чему-то внутри себя и часто спешит в туалет — снова ложная тревога. Калягин не пропускает ни одной детали одинокой бедной старости с ее жадностью, жалкостью и себялюбием. Он обыгрывает каждую деталь не слишком разнообразного реквизита: часы-луковицу, шапку, бананы, рюмки спиртного, которые методично следуют одна за другой. Калягин играет с каждым предметом долго, со вкусом, смакуя, но одновременно и приглядываясь к странному месту, куда занесла его судьба.

Действительно, странное место. Место, где настоящее беседует с прошлым, а будущего нет. Постоянный соавтор «интеллектуальных приключений» Стуруа, Георгий Алекси-Месхишвили создал завораживающее пространство. То ли свалка на окраине индустриального города, обнесенная поблескивающей металлической проволокой. То ли ангар какого-то давно улетевшего самолета. То ли марсианский пейзаж, где потерпел крушение космический корабль и остались предметы людской жизнедеятельности: подозрительное тряпье, старые часы, шкатулка, какой-то ядовитый офисный стол.

Здесь слышен грохот далекого поезда, а вместо ветра звучит космический саундтрек Гии Канчели и его же ядовитый марш. Пейзаж вроде знакомый, хотя никогда не виденный. Неужели это оно? И раз зародившись, догадка постепенно находила все новые и новые подтверждения: конечно, это самое Место, которое снится только в смертном сне. Существует огромная литература с детальными описаниями Рая, Ада, Вечности. Есть страшная догадка Достоевского: «А что если вечность — комната с пауками?» Роберт Стуруа вычитал у Беккета образ интеллектуальной вечности для неудачников, балующихся словом. Сидишь где-то на помойке, оскорбительно не нужный никому и меньше всего самому себе, и слушаешь собственный голос, который тебе пересказывает твою жизнь. Мимо скользят тени тех, кого любил и предал. И уже никогда и ничего с тобой не случится и не произойдет. Бананы отдают ватой, откуда-то взлетают зонтики, а музыка включается и замолкает, когда ей хочется.

Абсолютной реальности Крэппа, выписанного Калягиным до мелочей, головокружительный фон Вечности (и никак не меньше) придает иной масштаб и объем. Так художник тщательно выписывает натюрморт, создавая символический образ остановившегося времени, тщеты земных усилий. Точно в семиметровой комнате вдруг распахнутся стены и проступит звездное небо. Подсвеченная лунным светом плотная фигура Крэппа-Калягина теряет земную плотность, становится невесомой. И вот уже не противный, шамкающий старик, а несчастная облезлая душа справляет панихиду по всем живущим.